Все пройдет, только сказки останутся...

Народный герой Франции...

Thu, 12 Nov 2009 15:19:51 GMT

Меня спросили о народном герое французов. А вы всмотритесь в кумиров: Жан Поль Бельмондо, Жан Маре, Ален Делон, Ив Монтан, Жерар Барре, Робер Осейн, Жерар Депардье… Да это же все один и тот же образ – Кот в сапогах! Обаятельный, жуликоватый, меркантильный и прижимистый, когда возможно – благородный. Бабник, который больше говорит о любви, чем любит, больше хвастает сексуальными подвигами, чем действительно может что-то предъявить. Капризный, заносчивый, обидчивый индивидуалист, который ходит сам по себе, а если и служит хозяину (ловит мышей), то лишь потому, что сам это дело любит. А что он любит? Стырить сметану, орать под окнами в марте, волочится за кошками, поспать в тепле и пожрать от пуза. Таковы и мушкетеры. Граф Монте Кристо? Мстительная скотина! А кто не знает какими злопамятными и каверзно-мстительными бывают коты, особенно если им жмут сапоги!? Комиссар Мэгре – вот же жирный котяра! Погладь – замурчит, попробуй отобрать колбасу – вцепится. А Синяя Борода? Чем не кот и разве не в сапогах? Да Франция из НАТО вышла в свое время, только чтобы гулять самой по себе.

Народный герой восточной сказки

Wed, 11 Nov 2009 07:40:44 GMT

Восток - дело толстое - решетом не прикроешь!
Анекдоты о Ходже Насреддине – вот смысл народного героя Персии и всего мусульманского востока. Али Баба, Аладдин, Синдбад – все это ипостаси Нареддина. Он мудрец, когда выгодно быть мудрецом и убедительно придуривается, когда нужно кому-то продемонстрировать глупость на примере. И его понимают, значит не дураки. Он честный жулик и жулиоватый торгаш. Он и аскет, и сибарит, философ и поэт, но он еще астролог, астроном и математик. Он похотлив до, развратен в процессе и высокоморален после.
У него всему свое время и всякому времени свое состояние. Он воспевает аскезу и добродетель, когда нечего есть и не с кем согрешить. Он воспоет кушанья и радости плоти, когда может себе это позволить.
Он отправится в путь за семь морей и все преодолеет в пути, если там за семью морями есть, чем поживиться и не тронется с места, если здесь неплохо кормят.
Он все превращает в страсть и взвинчивает себя до полного остервенения.
Он жаден до презренного металла, но и бескорыстен, едва разбогатеет.
Однако это тот редкий случай, когда народный герой не олицетворяет народ а символизирует. Народ выделил из себя это средоточие страстей, пороков и добродетелей, вознес на пьедестал, чтобы любоваться издали и успокоился. У них есть герой, и он вне, а не внутри, и не мешает жить.

Вселенская грусть копибары

Tue, 10 Nov 2009 13:55:58 GMT

Стоит копибара
у бара.
Уныло молчит копибара,
зловонным сопит перегаром,
болеет душой копибара.
По морде катится слеза...
"С перегаром нельзя,
копибарам нельзя",
- так написано на двери бара.
По чувствам жестокий удар!
Не любят нигде копибар.
Нельзя с копибарами в бар.

Народный герой Британской Империи

Tue, 10 Nov 2009 05:45:48 GMT

С народным героем англичан все ясно пуще прочих. Это разумеется король (королева), принц (принцесса) и верноподданные, ибо величество без окружения немыслимо…
Англия – правит не только морями. Смайл. Англия правит миром. Где тайно, где явно. Но царствует и правит. Корона – символ этой власти. И всегда героями британских сказок были короли. Или будущие короли и королевы – принцы и принцессы. Иногда в сказке действует рыцарь, но именем короля и с именем прекрасной дамы на устах. Ну не анпираторское это дело – драконов кончать! На это есть рыцари.
А что же пресловутый Робин, наш Худ? Спросите вы меня? Он же хороший – богатых грабит, бедным раздает. Он противу королевской власти, али нет? Нет. В первую голову он вовсе никакой не Гуд – хороший, он Худ (Hood) – капюшон (чтобы в лесу Шервудском шишки за шиворот не падали). Дальше – он разоренный неправедным престолоблюстителем принцем Джоном дворянин. И третье – и главное – он за короля Ричарда, он верноподданный, возмущенный порядками, в стране установленными в отсутствие короля. Ну и напоследок – он же тоже по-своему король – король воров. И, разумеется, Робин - олицетворение политики Британской Империи, которая уж точно никогда не станет грабить бедных. Ибо что с них взять?
Что же касается огромного количества фейери – волшебных существ, то это наследие кельтов, такой же традиционной культуры, как Индия или Китай. Что ж, они лишь украшают сказки про величеств.

Народный герой Америки

Mon, 09 Nov 2009 05:39:27 GMT

... Не всей Америки, она большая, а только США, узурпировавших название двух континетов.
Поскольку о бетмене, супермене, черепашках ниндзя и этнических преступных группировках я уже писал много и весело, то теперь буду краток.
(потом мож не поленюсь ссылок на упомянутое навешать, если вспомню как ссылки вставляются)
:)
Народный герой Америки, это эмигрант-беженец, изгой, приходящий в чужую страну со своими порядками.
Для детей это – супермен, одуревший от вседозволенности, не понимающий, что преступность – с которой он борется – это соль и суть Америки, то, без чего она существовать не может, ибо построена на преступлении.
Для взрослых – крестный отец – гангстер – тоже эмигрант и изгой, налаживающий свою преступную жизнь в стране его приютившей. Или любой другой герой одиночка. Не важно с чем и за что он борется. Главное, что он один против всех (или в узком кругу сообщников) и смачно бьет всех ногами.
Американцу деликатно прививают мысль, что лезть "со своим уставом в чужой монастырь" - не глупость несусветная и не хамство, а - доблесть.
Не удивительно, что при таких народных героях Америка превратилась в международного гопника с бейсбольной битой, который приходит куда не звали, берет что хочет и налаживает свои порядки, млея от безнаказанности.

Народный герой... Китай и Япония, или...

Sun, 08 Nov 2009 06:42:02 GMT

Японец не китаец, но похож.

Для китайца народный герой - двойственная сущность: Конфуций – занудный учитель на государевой службе, достигший просветления в мудрости и высокого положения в обществе, и знающий все ответы даже на незаданные вопросы и противостоящий ему нерадивый ученик, тоже дурковатый, как наш Иванушка. По сути – это две ипостаси одного человека. Когда нерадивый ученик, которому прикольно самому наступать на те грабли, по которым уже прошли, перешагивая, толпы до него, берется за ум, то сам становится учителем и приобретает собственного удручающе нерадивого ученика.
Это характерно для традиционной культуры, где знание передается в контексте личности учителя и связка учитель-ученик неразделима.
Обезьяний царь - очень характерно символизирует эту двойственность: временами он занудный учитель, а временами шкодливый ученик!

Подобная связка учитель-ученик характерна и для древней Японии. Но главным сюжетным ходом становится противостояние человека и сверхъестественного. Поначалу герой, как правило, борется удальством против колдовства, но потом познает, что не все силы природы враждебны ему. Японский герой издревле развивался через преодоление и познание.
Однако приоритеты меняются. Боюсь, что сейчас народный герой Японии – девочка-хинтайка за рычагами огромного боевого робота или иной грозной машины.
Слишком долго благом для японской женщины было «молча терпеть», вознаграждая себя духовной тиранией супруга. И теперь она стала гиперсексуальной и воинственной.
Какой народный герой, такой и народ. Если так будет продолжаться, то найдется ловкач, который извлечет Японию из боевого робота при помощи консервного ножа, отшлепает и трахнет.
Играть надо в разные игры, чтобы не заигрываться.

Народный герой России

Sat, 07 Nov 2009 06:24:31 GMT

Бытует заблуждение, что русский народный герой – Иван-дурак. Это заблуждение так заразительно, что многими поются гимны дураку-халявщику, которому все достается даром. Дурака отождествляют с идиотом и появляются шеренги Федотов-стрельцов, остановившихся в развитии. Нет народный герой далеко не дурак. Дурак – это всего лишь его изначальная ипостась, потому что молод еще не учен. Дураком он зовется только в самом начале. Пока он еще заготовка для героя. Когда же под чутким руководством конька-горбунка или серого волка, или, в силу обстоятельств, самостоятельно включая потенциал личной силы он приобретает опыт, знания и волю к свершениям, он дураком быть перестает и очень быстро! Этот человек добивается всего, о чем только можно мечтать простому человеку, в конце жена ему достается, любимая, любящая, но строгая и авторитетная и преодолев все трудности «стали они жить поживать и добра наживать». Это в иностранных сказках «жили они долго и счастливо, да и померли в один день» - в прошедшем времени. В наших они стали поживать, стали добра наживать, да и живут, поди, и поныне. Сказка кончилась не потому, что больше рассказать не о чем, а потому что этого Ивана дураком уже никто назвать не решится. А значит это уже не сказочный персонаж. На смену ему придет другой Ваня, про которого своя сказка, но с той же подоплекой. Русский народный герой – Иван, преставший дурить, то есть герой в развитии, в динамике, в переосмыслении ценностей. О как! А не олигофрен в стадии дебильности, как пытаются представить всякие задорновы. Взявшийся за ум герой типичен для русской сказки. Да и в былинах наши богатыри поначалу дурят, либо сидят сиднем, а потом за ум берутся. Причем, сначала хорошенько наломают дров, а уж потом… Таким образом, если немецкая или французская сказка тяготеет по жанру к рассказу-анекдоту по принципу «а вот еще случай был», то главный жанр русской сказки – роман – рассказ о развитии личности в ключевой момент жизни. А что дурак – так это ведь полемическое преувеличение. Сказка говорит, что даже любой дурак, в упорной работе над собой и своей жизнью, в борьбе и достижениях становится настоящим человеком, а если ничего не делает – так дураком и околеет. Герой отражает народные чаяния. «Да, вот такой я дурак! – говорит русский народ своими сказками, - не нужны мне златые горы, молочные реки да кисельные берега. Просто тайте мне возможность работать на своей земле, и я сам все сделаю со своей жизнью, что хочу!»

Во вкусе старины Хича!

Fri, 06 Nov 2009 09:45:20 GMT

Вновь навеяно побасенками Александра Оленева:
http://aleksolenev.livejournal.com/

Челюсти крестного отца!

Тут прощупывается рассказ в духе Хичкока.
Эдакая бизнес-леди, работает большой начальницей в рекламной конторе, которая выигрывает грандиозный тендер на рекламную кампанию зубной пасты...
Молодой креативщик, (любовник успешной бизнес-леди) делает пробный ролик на грани фола с вставными челюстями "дядюшки Юлиуса"...
Что там за ролик надо придумать. Что-то с неадекватным юмором.
При просмотре этого ролика в темном просмотровом зале, начальница выцарапывает у себя глаз и мечет его в экран.
Финальная сцена в больнице.
На койке бизнес-леди после операции...
Она совершенно спятила и ей предстоит длительная реабилитация в психушке.
Молодой кративный любовник у постели.
Ввозят на коляске старенького дедушку-долгожителя.
И тут - подоплека помешательства вскрывается.
В чем же она:
http://aleksolenev.livejournal.com/4273.html?view=2481#t2481
Сатанинский хохот беззубого долгожителя.

попишем, почитаем...

Tue, 03 Nov 2009 12:27:11 GMT

Писатели и художники!
Литературное сообщество Мир наизнанку приглашает вас участвовать в Седьмом творческом конкурсе сообщества.
Тема конкурса - 12 месяцев.

Подробности о конкурсе здесь

Миллион за нетленку.

Tue, 03 Nov 2009 09:15:46 GMT

Эдакий экспромт родился у меня с подачи Александра Оленева:

Миллион за нетленку!

90% - романов начинающих писателей и 60% всех литературных произведений начинается с того, что герой просыпается. 70% процентов русской литературы с того, что герой просыпается с бодуна.
Не хочется быть не оригинальным, но я проснулся именно с бодуна и тут все началось.
Вдруг, как в сказке, звякнули в дверь!
Открываю, на пороге главный редактор матерушшего издательства.
И давай клянчить: "Моя прелесть, ну дай нетленку для издания, ну дай! Ну хотя бы парочку! Тираж отменный дадим, обложечку глянцевую от самолучшего художника и супероблоджку само-собой, подарочную с объемным тиснением юбилейной фольгой."
Я рот открываю, чтобы ответить, и тут телефон - дзинь - я трубку поднимаю, а оттуда - вы такой-то такой-то? Очень хорошо, завтра у вас съемка для глянцевого журнала, три позиции, во фраке, в смокинге и в светло-сером сюртуке. Вы готовы?! Машина за вами вышла. Гримеры - костюмеры ждут, самолучший обозреватель от текущей работы оторван для интервью на восемь полос. Бекхема с обложки ради вас сковырнули и на следующий номер передвинули.
Открываю и закрываю рот, как рыба об лед.
А тут звонит мобильник:
- Вас беспокоят из киностудии "коламбия пикчерс"! Мы немедленно хотим экранизировать вот тот самый роман, что вы отдаете в настоящий момент издателю! Сценаристы заряжены, ждут. Самолет с агентом для заключения договора уже садится в Шереметьево...
- Вам телеграмма! - это уже почтальон из-за издателя выглядывает.
Расписываюсь, читаю:
"Серия ЖЗЛ планирует в этом году выпуск вашей биографии тчк просим уточнить некоторые биографические детали тчк предоставить фотографии разных лет из семейного альбома тчк назначить время первой встречи с вашим личным биографом тчк.
и вдруг кто-то стучится в аську. и одновременно с этим звуком исчезает телеграмма, редактор, почтальон, и до кучи телефон отключают за неуплату...
Читаю в аське:
Люциус Ферр:
- Кровью надо было подписывать, а не кетчупом! Ты, собственно кого хотел обмануть?
Фф-ууу!
Ну, слава те гочпиди, пронесло.
Оно бы все это неплохо. Вот только я еще только собираюсь написать нетленку! Нехорошо могло получиться.

Она розовая...

Fri, 30 Oct 2009 09:00:19 GMT

Приятель подвозил на новеньком "мерине". Салон - свинская кожа... телесного цвета. производит впечатление бритой задницы. Омерзительно!!!

Талант - это статья!

Thu, 29 Oct 2009 11:28:11 GMT

Вот за оную статью человека удалили из графоманского соебчества!
Ага!

Александр Оленев

Что такое ремесло писателя?

Начну с реальной истории, которая имела место быть 50-e годы прошлого столетия в ресторане Центрального Дома Литераторов в Москве на улице Большая Никитская 63. Случилось там вот что, как-то раз начинающего писателя Аркадия Арканова знакомые представили уже старенькому Михаилу Зощенко. Ну и Зощенко спросил у Арканова, чем, мол, вы молодой человек, занимаетесь? Арканов гордо отвечает, мол, я молодой писатель, рассказы пишу. И где же вас можно почитать, интересуется Зощенко. Пока нигде, отвечает Арканов, мол, не печатают меня, зажимают. Зощенко и молвил: молодой человек, писать так, чтобы не печатали, может всякий дурак. Пишите так, чтобы напечатали.

Я всегда вспоминаю эту историю, когда слышу высокопарные окололитературные рассуждения, для чего, мол, писателю следует писать книги и из каких собственно соображений и имеет ли писательский труд вообще какой-то смысл, и стоит ли продолжать, быть может, лучше сразу бросить, пока еще не начал …и так далее в подобном духе. Знаете, как обычно называются подобные рассуждения? Беседы о писательском ремесле! Так вот, господа, все это полная ху…ой!.. полнейшая чушь! Разговоры для бедных.

Ну что, мальчики и девочки, хотите знать, в чем на самом деле заключается ремесло писателя?! Тогда за мной, я покажу вам его.

дальше тут: http://aleksolenev.livejournal.com/2938.html?mode=reply.html

От трудов праведных не отдохнуть.

Wed, 28 Oct 2009 08:07:12 GMT

Погода - прелесть. Темно, дождь.
Закончил книгу.
Обмыть эту радость не с кем.
Начал следующую.
Жить хорошо!

Все умерли а мы остались!

Tue, 27 Oct 2009 10:31:30 GMT

Как это будет выглядеть?
http://lonely-bigfoot.livejournal.com/672189.html?view=1664445#t1664445

Граьбя-а-а-а-ат!

Mon, 26 Oct 2009 07:07:52 GMT

http://kotenochkin.livejournal.com/380690.html

Совета испрашиваю!

Tue, 13 Oct 2009 13:11:06 GMT

Люди, сограждане, братья и сестры... К вам обращаюсь я друзья мои!
Кто знает что говорит ФЭН-ШУЙ по такому вопросу:
Комната 4,5х9 метров, протяженная с востока на запад.
В торцевых стенах - западной и восточной окна.
Вход в северо-восточном углу.
Предполагается зонировать эту девятиметровую колбасу на три зоны: рабочий кабинет, сексодром и что-то вроде зоны отдыха с журнальным столиком и креслами вокруг.
На полу имеем темно-темно-синий ковролин, а стены - медовая ольха.
Мебели предполагается минимум.
Как что нужно расположить?

Бабочка цвета хаки. (продолжение)

Mon, 12 Oct 2009 21:50:45 GMT

Байкеры впали в столбняк. Даже Чуцкий проникся.
- А про байк? – подавившись воздухом, сказал Железный, - Про байкеров?
- Это будет очень дорого стоить, - сказала я.
Это у меня рефлекторно. Привычка продавая тексты взвинчивать цену, если не берут то что предлагаю, но дают заказ. Тут это было не уместно. Но когда, скажите, меркантильные рефлексы бывают уместны в приличном обществе.
Мамонт, вот, обнаружил способность зрить в корень. Его заинтересовали кольцелетки. Он выразил заинтересованность в том смысле, что ему не очень понятно устройство. Как будто мне самой понятно! Летать – не строить. Я знаю, что это четыре ротора, а в середке обитаемая капсула. И на все это еще оружия навешано всякокого. И оно летает. И летает прелестно!
Но что я объяснять что ли буду?
- Кольцелетки? – говорю. - Это не из здесь. Это из там. Они такие – ВЗЗЗЗУУУ!
Кажется, все поняли.
Который раз убеждаюсь, что когда пишешь о том, что знаешь, всегда все понимают.
Все начали просить дальше
Но я отбоярилась, что, дескать, не заработали.

Потом всей толпой пошли на Арбат.
Это собственно то, к чему я затеяла рассказ. Не затянула со вступлением? Нет. Ну, так поторопил бы. Я могу долго болтать со всеми подробностями. Закрою глаза и вспоминается все ярко, а откроешь и хочется туда, обратно в прошлое. Где все было просто и солнце было ярче.
Так вот к чему я все это рассказываю, к тому, что на Арбате я впервые увидела Антония.
Моя вторая любовь.
Я думала после первой моей любви другой у меня уже не будет.

Моя первая любовь…
Любая из бабочек скажет, что ее первая любовь – кольцелетки. И соврет, разумеется. Бабочки кольцелетчицы любят хребтоломов из пехоты.
Моя первая любовь – летчик. И нечего тут стесняться. Признаюсь, как есть.
Бабочке не соврешь.
Как увидела его, так и затрепетали крылышки…

…ты не стесняйся, перебивай и переспрашивай, а то некоторые выражения и фразочки вообще не поймешь, а некоторые поймешь не так как надо.
Разъясняю.
Бабочка – эмблема штурмовой авиации – силуэт кольцелетки сверху напоминающий стилизованную бабочку с кружочками на крыльях. Потому и нас летчиц бабочками зовут.
Дальше…
Эта самая эмблема у нас на парадной форме на левом плече, на петлицах, на груди и на голенищах сапог. Красиво в общем.
Так вот «бабочке не соврешь» это, что по вашему «сердцу не прикажешь» - потому что нагрудная эмблема находится аккурат напротив сердца. Впрочем, я это уже здесь у вас придумала. Раньше не задумывалась о таких вещах.
В полете же не думаешь о том, как крен-тонгаж держать. Все же на рефлексах.
Бабочки бывают дневные, ночные и хищные. По типу и специализации легких штурмовых машин.

Красивый был мальчик.
Светловолосый.
Глаза зеленущие раскосые и скулы высокие скошенные, придающие лицу нечто кошачье.
Узкий подбородок и тонкие губы со вздернутыми уголками, будто в усмешке, полуулыбке.
Не скажу, чтобы по нему многие сохли. Бабочки любят хребтоломов из пехоты.

Помню, как впился в меня губами, а потом невинно так говорит: «А я ведь совсем целоваться не умею!»
Я дух перевела, а сама и говорю так гаденько: «Ну, этому я тебя научу, милый!»
Саму бы кто научил.
Я из кадетского корпуса сразу на крыло встала. Летать научили, а вот чему-то еще…
Так, нет.

Атей попался мне в условные противники в первом учебном бою. Шесть пар кружились над полигоном. И все пары – девчонки против девчонок. А мне парень попался.
Считается, что мы для легких штурмовиков лучше подходим – у девчонок реакция быстрее. Но встречаются и парни. К ним относятся очень ревниво. Нечего у девочек работу отбирать. Водите свои воздушные танки, да баржи десантные. А к нам не лезьте!
Ну, я ему и влепила, из всего что было!
А потом полюбила. Тоже, то, что было.
Один парень, не считая комсостава на одиннадцать девчонок пока на порубежный аэродром не попали. И я прибрала единственного.
Девчонки шутили, больше от зависти: «Смотри, залетишь бабочка!» и пойдешь на запасной с полной нагрузкой.

…интересно что значит «залететь» на нашем жаргоне? У вас это тоже так называется? Надо же! Смешно. Беременных у нас списывают в запас на целых четыре года. Пополнение вынашивать, рожать и выхаживать. Потом трехлеток забирают в школу, а тебя на переподготовку и снова на крыло. После третьих родов комиссуют вчистую, как по возрасту или по выслуге.

В бою у Снулой Горы моя первая любовь сгорела как факел. Без остатка. И я уже думала, что не вздрогнут больше крылья бабочки.
По прибытии на новую базу мы посчитали потери. Кроме Брайт, угрюмой щекастой девахи, неизлечимо надежной в бою, мы потеряли еще четырех девчонок. А чуть позже пришли вести от соседей. И я узнала, что Атей спасший нас в этом бою сгорел сам.
Я отрыдала в своей лейтенантской палатке, а потом меня вытошнило, первым, кажется стихотворением:

Мы прощаем себе
В этом небе
Смерть возлюбленных и друзей,
Но врагу нам простить не дано,
После тысяч прощенных смертей
То, что небо над нами одно.

Моя вторая любовь…
Кольцелетки горят по осени. У нас так всегда: как осень, так в небе жгут корабли. А весной мы караваны прикрываем, да десант при высадке поддерживаем. Простая жизнь, простая интересная работа.

Так вот…
Ах да!
Антония я встретила на Арбате.
И сразу поняла, что это все неспроста.
Учитель говорил: рыбы скрываются в пучине моря, птицы скрываются в вышине неба, а человек в иллюзиях разума, но только истина не скрывается, оставаясь открыта всякому, желающему отправиться в путь.
Сейчас я жалею, о том, что с Сашкой Чуцким мы говорили о чем угодно, только не об истине. Мы ни разу не поговорили с ним по-настоящему, до того как появился Антоний, и стало уже поздно. А кажется, обо всем на свете посудачили.
Я никогда не делилась с ним своими иллюзиями, порождениями моего разума, моей другой жизнью. Зря. Он бы понял. Возможно, единственный, кто сумел бы понять. Я оказалась не готова отправиться в путь.

Антония показал мне Шурик Чуцкий.
- Взгляни, какой дремучий человечище, - сказал он.
И указал на своего квартировладельца Джина Толика, который рисовал какого-то бородатого мужика. Чуцкий сказал, что мужик похож на Бориса Андреева в роли Ильи Муромца...
Ну, не знаю. Я не смотрела. У меня-то никаких ассоциаций не возникло. Я увидела русого, слегка заросшего здоровяка, который осторожно сидел на раскладном стульчике и улыбался одними глазами. Глаза эти были непонятного цвета: болотные с тигриной желтизной. В них блуждали искры. И на обветренном лице читалось что-то особое, от чего душа оттеплевает. Славное лицо. Русая с проседью борода, щекотная даже с виду.
Чуцкий морочил голову набравшимся байкерам у меня за спиной, что де байкер не собака, и его свобода не определяется длиной цепи. А я смотрела на «дремучего мужика».
По лицу его блуждали тени. Всадники с кривыми мечами проносились над крутояром, ныряя в кровавое озеро заката. Зарева сожженных городов румянили медное чело. Дружины вздымали стяги и лес копий качался над войском несметным. И глаза с сумасшедшими искрами, глубокие как нефритовые колодцы улыбались.
Мужик похожий на дикого зверя, которого колдун обратил в человека и на человека, которому было суждено побывать зверем, улыбался Арбату, Джину-Толику и всему человечеству. С высоты своего опыта и с мерой своей силы он был в полном праве и воле владеть миром, судить и миловать, поправлять данное свыше к лучшему по разумению своему.
Дремучий… Шурик прав, как всегда, поняла я. Он был совершенно дремучий. Он был расслаблен, словно в полудреме, и неимоверно могуч. Дремучий – значит могучий и дремлющий, поняла я.
Одет Антоний был стильно… Впрочем я еще не знала, что он Антоний, но так уж и буду его сразу называть.
Его костюм достоин подробного описания. Самого подробного.
Вообразите себе трикотажную рубаху крупной вязки с рукавами до локтей, похожую на кольчугу с капюшоном и широким воротом, обнажающим титаническую шею. Рубаха была связана из толстой нитки, почти веревки, скрученной казалось из сотен старых распущенных по негодности вещей. Там были все оттенки коричневого, рыжего и зеленого. В такой рубахе лучше, чем в камуфляже можно было бы затеряться в лесу. Стать на фоне кустов, подпустить врага поближе и… кулачищем пудовым в ухо. И, скорую помощь не тревожь попусту.
Штаны на нем были точно такие же. Широченные штаны, плотно заполненные могучими бедрами и невероятной мощи икрами.
И сандалии с клепками серебряными, из множества толстых, хитро перехлестнутых ремней, на толстой подошве.
Вообразите себе это! Сидит на крошечном стульчике, который невесть как его держит, детина. Руки, толще моего бедра, а я девочка крепкая. Пальцы толщиной с мои запястья. Грудные мышцы нависают как лобовая броня танка. Благо трикотаж не скрывает рельефа. Пресс выпирает большим кубом, словно парень таксофон засунул за пазуху. И во всем этом нет нарочитости бодибилдеров или вялой но сконцентрированной силы тяжелоатлетов. В нем мощь, только мощь, ничего кроме мощи. Спина прямая, широкая, как бильярдный стол и рельефная холмистая, как русское поле.
Такой как стиснет, как придавит…
Джин-Толик рисовал его шарж, но не удержался и перешел от шаржа к портрету.
Он умеет рисовать. Иногда у него получаются настоящие портреты. Со смыслом и характером. Не фотографической точности, как обычные здешние поделки сухой кистью, а нечто художественное.
Художник закончил и показал портрет, но не с лихой самоуверенностью, как это принято у арбатских шаржистов, а с неким даже подобострастием, словно верноподданный показывал властителю боевой трофей, и ждал похвалы или немилости.
- Любо! – пророкотал сиплым глубоким баритоном Антоний и склонив голову на бок залюбовался на свое нарисованное лицо как на диковину.
- Ну, как, – Поинтересовался Джин-Толик, - похож?
- Эх! – Антоний схватил художника за плечо, так что у того голова мотнулась, чуть не оторвалась. – Эх, порадовал! Уважил. Ловец человеков! – Вскочил во весь свой рост и показал художникам, как пример, на который следует ровняться, - Смотрите мазилки, как споймал человека! От добра ко злу направился, по-над краем прошел и вспять поворотился. Чуть лишь тень недобра показал и к свету вывел.
Джин-Толик остолбенел. И обрадовался как ребенок, что его вот так высоко оценили и видно было озадачили его слова клиента.
Впрочем, арбатским художникам не привыкать к человеческой странности. Каких только чудаков им рисовать не приходится.
- Досада в тебе, - склонился Антоний к художнику. – Бьется воля, трепещется, а досаду не переможет. Поверну я тебя к той стороне, что тебе подобает. Изживешь досаду. Найдет воля выход.
Что делал Антоний дальше я не видела. Отвлеклась на Чуцкого и компанию. Там опять разливали. Меня затянули в круговерть, сунули в руку пластиковый стакан. Я машинально проглотила водку уже не чувствуя ее вкуса. И мир замутнел ненадолго. Сделался трогательным и забавным.
- Любо! – разнеслось над Арбатом.
Я обернулась.
Мой волшебный Антоний шлепнул проходящую мимо шлюшку по заднице. Может не такой он и волшебный. Нет, водка иногда решительно отрезвляет взгляд на многие вещи.
- Любо! – пробасил мужик.
Та шлюшка начала что-то объяснять, дурочка, что она не Люба, а Катя, и я утратила к происходящему интерес.

А дальше вообще какой-то провал.
Пили еще с художниками, по словам Шурика, перешагивая, через этюдники и делая рюмку путем разрезания пластиковой бутылки.
Еще помню девицу в красном платье. Одну из тех тройняшек, как сказал Шурик...
Что за тройняшки? Я не в курсе.
Но девица была приметная. И почему-то вызвала острый приступ ревности. И я предложила пойти в домжур.
Дальше тишина, как опять же Шурик любит говорить...

Дальше помню с разрывами, как грузила Шурика в баре дома журналистов, а он меня грузил какими-то теориями.
Но это чтобы отвлечься.
У меня от выпитого и недосыпа кровь прилила не туда. И никак не шел из головы Антоний. Ну почему не меня он за зад ухватил? Чем мой зад хуже?
Он преследовал мой разум и истязал душу. А плоть моя магматическими толчками требовала простых решений.

Потом были какие-то люди, много-много, и один скользкий тип в черном костюме, который дал Шурику кучу денег, кажется за просто так. Или нет… я еще торговалась с ним кажется. Значит, не за просто так.
Помню какую-то похоронную процессию на Новом Арбате в ночи, и трех женщин в красном. Возле подземного перехода стояли тройняшки. Красные платья, шляпки и лаковые сумочки.
У каждой в руке была бутылка пива. Девицы понемножку отхлебывали и потом дули в горлышки. Бутылки издавали звуки. Заунывные и печальные.
Когда они добились настройки трех бутылок как надо, то заиграли на них светлую и печальную мелодию, под которую было хорошо лететь над каньоном, раскинув крылья.

Потом я нашла себя на диване у Шурика в каморке. Без моих любимых ботинок.
Но до этого был мой сон.
МОЙ сон.
О кольцелетках, боевых буднях и другой моей жизни. В которой еще не угасла боль от потери первой любви.

Антоний – он настоящий. Он самый, что ни есть, всамделишный. И он сказочный, потому что таких не бывает.

Итак, я нашла себя утром на диване Шурика, без ботинок.
Чем лучше внедорожник, тем дальше бежать за трактором.
Так и с алкоголем, чем больше вам нужно для эйфории, тем страшнее похмелье.

Когда Шурик Чуцкий работает, у него кроме того файла с которым он имеет дело открыты еще два. Один с рассказом или повестью, куда он вписывает пришедшие на ум идеи и другой с дневником, если это так можно назвать. Туда он часто записывает изменения в окружающей реальности, которые произошли только что.
Когда я проснулась и зевнула демонстративно, дескать: «проснулась я», он закрыл файл с какой-то статьей, над которой работал и записал в дневнике:
«Проснулась Лола».
Зачем ему это?
Как это вписывается в канву дневника?
Понятия не имею.
Повернулся вполоборота и сказал:
- Доброе утро.
- Сколько сов? – спросила я.
- Была одна, - сказал он.
- Хреново, - сказала я и пошла в душ, предварительно сделав сообщение. – Я в душ.
Он ничего не сказал в ответ.
Только застучал по клавишам.
Не исключено, что он написал:
«Лола пошла в душ».
Запросто может быть.
Иногда мне хочется на него разозлиться. Просто так. Не из-за чего. Он, видите ли, ботинки с меня снял, а остальное?
– Не мог меня раздеть что ли? – раздраженно крикнула я из ванной комнаты, - теперь вся мятая!
И не включала воду, пока не услышала ответ.
- Разденешь тебя, как же... – беззлобно проворчал он. – Сначала тебя раздень, Потом целуй, потом... А от этого дети бывают.
Почему он так долбит по клавишам?
Никак не избавится от привычки к пишущей машинке?
В дверь постучали.
Я встала в огромном скользком корыте и включила душ. Последним, что я услышала, было нарочитое шарканье Шурика. Он пошел открывать дверь.
Кто бы это мог быть? К нему ходят разные забавные люди.
Вода ударила из душа почему-то совершенно невыносимо горячая. Я шарахнулась от струи, поскользнулась и чуть не рухнула.
- Шши! Гадски папа! Ме жажду умити се, та не испарити! Забиджанне нагревна водица! – вырвалось у меня.
Это язык из моего бреда, заменяющего память о прошлом.
Впрочем, могла ли я изобрести целый язык во сне? Наверное, я знала в прошлом какой-то из славянских, польский или сербскохорватский и он выползает из меня в критические моменты.
Правда, у кого не спрошу, никто этого языка не знает. Один филолог сказал, что это гибрид старославянского с греческим и вульгаризмами из десятка славянских языков.
А может это мой родной язык? Диалект какой-то области в какой-то славянской стране. Ближе к Греции. Запросто.
Могу только гордиться тем, что ругательство «гадский папа» я ввела в обиход московской богемы. Оно даже модным стало.
И междометье «Шши!» ушло в народ, наравне с англо-американскими: «У-упс!» и «Вау!». У девушек оно особенно популярно. Могу научить правильно его произносить. Оба звука ольвеольных. Загибаем коньчик языка кверху за передние зубы и выдаем длинный максимально высокий звук, растянув губы. Но без фанатизма. Чтобы слюной не брызгать. Эдак пренебрежительно. Что-то между кошкой, которая не злится, а предупреждает и шкварками на сковородке, которые вот-вот будут готовы.

Если майку и юбку аккуратно повесить на трубу для сушки полотенец, то считай можно и не гладить. Жизненное наблюдение.
Я уже помылась и трусы постирала (ненавижу несвежее бельишко), когда произошло наглое вторжение.
Дверь в ванную, которую я и не запирала, кстати, была открыта варварским способом, то есть с треском сорвана с петель.
Я немедленно подала громкий длинный тревожный сигнал голосом. Завопила, короче.
В дверном проеме, держа дверь в руке как крышку от кастрюли на весу стоял давешний детина с Арбата.
Это же какая силища нужна чтобы дверь держать на весу, а?
- Любо! – пророкотал он, смерив меня восторженным взором.
Причем смотрел своими бесенячьими глазами не похотливо, не сально, как часто бывает, но именно восторженно, будто одобрил меня в наготе всю как есть.
Так девчонки-курсантки, будущие кольцелетчицы смотрят на кадровых летчиц и на боевые машины.
Глупейшая ситуация.
Я ору, он смотрит.
Я ору…
Сашка Чуцкий вбежал в прихожую почему-то снаружи, с лестничной площадки. Выходил, наверное, зачем-то и визит богатыря прохлопал.
Детина дождался, когда я исчерпала ресурс воздуха в легких, начала набирать его для нового крика и водрузил дверь на место, словно прикрыл кастрюлю.
Силен, зверь!
Я кричать раздумала.
И так горло надсадила без результата.
А собственно какой мне нужен был результат. Этого парня не смутишь и не застесняешь по определению. А испугать его – себе дороже. Для этого разве город надо снести ковровой бомбардировкой. Да и то, не факт, что с результатом.
- Любо! – опять пробасил он за дверью.
И начал объясняться с Шуриком.
– Обмишурился я малость, – начал он, - Джин сказал, что тут где-то можно... Это... Ну, это... Я дверь-то дерганул, а там девка... А где тут это?
Он туалет, что ли искал, догадалась я.
Чуцкий без лишних слов указал ему путь к туалету.
- Здесь!
- Ага! Благодарствуй, мил человек, - сказал детина, и хлопнула соседняя дверь.
Немедленно послышался звук струи, словно на «Варяге» открыли кингстоны. Эта чеканная формулировка принадлежит Шурику.
- Любо! – донеслось оттуда.
Хорошее слово. Емкое.
Я вышла из ванной, чуть не уронив, сорванную с петель, дверь, нарочито злая. Хотя в душе даже веселая. Это же надо! Опять этот парень в щекотной бороде.
Это знак свыше. Это перст судьбы, вот что!
Зазвонил телефон.
Чуцкий пошел к телефону и начал разговор.
- Да! Я... Я над этим работаю, - отвечал он на неслышные вопросы.
Явно с редактором, которому должен заказную статью. Я же не гадина последняя, чтобы мешать человеку на жизнь зарабатывать. А побузить хотелось.
Однако, смирив свои позывы к эскалации внимания к своей персоне, я прошла в комнату Шурика и села на диван.

Через некоторое время Чуцкий договорил по телефону и пришел тоже.
Уставился на меня.
- Доброе утро! – говорю я с деланным безразличием, - вот теперь действительно доброе.
- Да ладно тебе! – говорит он.
Что за намек?
В этот момент, в дверь просунулась кудлатая готова детины.
- Я тут это, - начал он, - Того. Мне в одно место надо...
- А ты не только что оттуда? – подколол Шурик.
- Не-е-е-е, - сказал Антоний, - там лавка такая... Где книги торгуют. Называется еще как-то... Бля, бля, бля Земной шар... Не ведаю, как добраться туда. Вы не вразумите? Мне Джин нарисовал, а я не разберу...
И он предъявил бумажку с каракулями Толика.
Шурик выхватил у него бумажку быстрее, чем я успела принять решение и начал смотреть.
- План толковый. – Говорит, - Стрелка на Лубянку. Что же это за «бля, бля, бля - земной шар»?
- На лубянке? – переспросила я и мелькнула догадка, но Чуцкий и тут меня опередил.
- Библиоглобус? – догадался он.
Я не удержалась и начала хохотать.
- Я провожу! – едва отсмеявшись, сказала я, - ты, Сань, попиши пока статью, а я на прогулку. Может, вдохновение нагуляю. А?
- Гуляй, Лола, гуляй, - разрешил Чуцкий, как будто мог мне запретить.
Попробовал бы он мной командовать.
- Ой, девка, выручишь! – радостно пробасил детина.
- Я не девка, - сказала я, - Меня Лола зовут.
- Да и я не безымянный, - обрадовался он, - Меня Антонием величают, в бой вступающим.
Это он здорово завернул. Антоний действительно означает «вступающий в бой». Но так это же знать надо. А откуда такому дремучему знать? Удивил.
- А он реликт! – обращаясь к Чуцкому, оценила я.
- Сам вижу, - сказал Шурик.
Но детина Антоний воспринял мои слова как представление Чуцкого. И с этих пор Шурик для него навсегда стал Реликтом.
- Хорошее имя! – сказал Антоний, - за старое, значит, стоишь, за исконное. Ну, прощевай Реликтушка.
Я не удержалась и снова прыснула.
Откуда же мне тогда было знать, что Антоний не шутит и не придуривается, что он исключительный кладезь поводов для изумления? Неоткуда мне было это знать.

- Антош, - говорю я, - а на кой тебе в «Библиоглобус»?
Я как человек пишущий и публикующийся - своя в доску во всех больших книжных магазинах. Но в отличие от подавляющего большинства граждан, которые преимущественно читатели, для меня поход в книжный связан со многими делами, кроме покупки книги. Договориться о презентации сборника, потусоваться на чьей-то презентации, самой пораздавать автографы, просто посмотреть, чем дышит книжный бизнес.
Теперь, когда уже решительно поздно, я задаюсь вопросом, почему ни разу не предложила Чуцкому помощь в устройстве публикации. Могла ведь помочь. А сам он из гордости не просил.
Тут и ревность, конечно имела место. Дескать вот ты сам пробейся, а я потом тебе уважать буду. А пока не печатают тебя, ты еще не достаточно крут. Глупые и пошлые соображения.
Я, конечно так не думала. Но не будем лицемерить! Если не думала, то чувствовала что-то подобное, потому что могла бы помочь парню, не помогла. Дурочка надутая.
Для него же это важно было. Жизненно необходимо. Тогда как для меня это бонус, само собой разумеющийся жизненный факт. Я пишу, как дышу. И публикация – как выдох. Просто и не задумываясь. Тем более, что мной же занимались. Меня раскручивали. Меня делали модной и популярной, по большому счету не спрашивая, хочу ли я этого.
Антоний на мой вопрос как-то насупился и не нашелся с ответом.
Это теперь-то я знаю, то, что он мог мне объяснить, ему объяснять было нельзя, а то что можно было мне знать, он не мог мне объяснить.
Только эти обстоятельством его замешательство и было обусловлено.
Но ведь и я тоже девочка не простая.
Если мне чего надо, то я не слезу.
- А тебе любой другой магазин не подойдет? – решила я зацепить его с другого бока.
- А и другой что ли есть? – остановился Антоний и вытаращился на меня, с каким-то эдаким, ошалелым выражением лица.

Бабочка цвета хаки.

Mon, 12 Oct 2009 09:54:07 GMT

Роман-гротеск (фрагмент)

Три звена подняты по тревоге. Из теплых постелек в холодные летные костюмы и, экипажи заняли места в кабинах, быстрые, как молния и скользкие, как шелк.
Экипажи…
Машины одноместные, так что мой экипаж это я. Быстрая, как молния и скользкая, как шелк.
Ночь.
Тишина.
Сумрак… Черт! На это слово уже есть копирайт. Его нельзя использовать.
Полумрак. Вот.
Полумрак бронеблистера.
Прожектор скользит по кустарнику вдали.
Звездный купол над головой.
Сводный экран индикации пестрит зелеными и голубыми созвездиями сигналов. Здесь все привычно. Все на своих местах. Мимолетного взгляда довольно чтобы оценить состояние и статус всех систем.
Под кожей летного костюма блуждают мягкие импульсы и толчки, будто массаж. Иногда бывает щекотно.
Изумительное ощущение…
Какое верное слово: изумительное…
Оно исходит из ума.
Ум знает, что сейчас будет.
И оно из головы теплом и холодом, свивающимися струями растекается по телу и концентрируется под сердцем, где-то за ушами, внизу живота, в пальцах рук и ног и еще, кажется где-то над головой, словно нимб разгорается тепло.
Летный костюм перестает ощущаться.
Ручки управления врастают в ладони.
Мгновение готовности.
Толчками пробуждается звериный охотничий мандраж и прокатывается по всему телу током.
Все!
Я готова.
Машина готова.
Наушник журчит бормотанием рутинных команд в ожидании главной.
И она раздается без повышения голоса и без предупреждения, вдруг:
- К взлету… Старт!
Пуск моторов.
Прогрев турбин.
Разгон роторов.
Четыре тахометра показывают парную синхронизацию несущих шайб. Звук поначалу вкрадчиво-негромкий. А потом полный газ – и рев разметает тишину ночи. Девять машин – три звена поднимаются и повисают над прижатой к земле травой.
Могучим дыханием легкие штурмовики пластают траву.
Легкие штурмовики.
Легкие они только по названию. Восемь тонн боевой нагрузки, не считая боезапаса к пушкам.
Матовый блеск камуфлированных бортов.
Грохот и сила!
В пронзительном свисте роторов пыль заволакивает летное поле.
Это временная база. Мы сюда не вернемся.
Мы искатели рая. Ужас предшествует нам, и ад следует за нами.
Тройки уходят в ночное небо.
Три равнобедренных треугольника позиционных огней сейчас видны с земли. Я знаю. Я сама много раз провожала в боевую работу подруг.
Ночные, плотоядные бабочки уходят на охоту.
Комариным писком звучит в наушнике сигнал, напоминающий о режиме радиомолчания.
Ну, ясно, ясно. Байки травить у бабочек не принято. По крайней мере, до боя.
Курсор ведет меня по карте. Я догадываюсь куда.
А вот и задание на мониторе.
Немногословно. И предсказуемо.
Черно-красные выдвинулись на перехват нашего конвоя. А нам нужно перехватить их.
Все просто.
Внутри у меня делается холодно и пусто.
Так и будет до тех пор, пока мы не схлестнемся с врагом. Тогда вернется и заполнит все существо азарт боя.
А пока так.
Холодно и пусто.
И так и должно быть.

Над моей головой черные падающие колонны. Это гряды облаков вытянутые с востока на запад. Меж ними вижу звездное небо.
Красиво.
Будто застывший на фотоснимке снегопад звезд.
Беру выше. Над облаками. Мое звено за мной.
Теперь черно-пепельные колонны внизу. Словно столбы дыма. А купол неба полон звезд. Исполнен звезд.
Ночь над миром.
И ночь внутри меня.
В наших силах сдернуть с неба надвечный занавес. Взорвать тьму и пустоту и расцветить ее.
Конвой уже виден впереди. Туши термопланов словно киты в морских волнах купаются в облачной массе. Их глянцевые в свете звезд спины величественны и беззащитны.
Писк сигнала в наушнике означает конец зоны радиомолчания.
Ну и правильно. Пусть враги знают, что мы уже здесь и гадают о том, где именно мы: сверху, снизу, справа слева.
Пусть вертят носатыми головами. Пусть ждут беды. Они дождутся. Они получат свою меру.
Конвой начал поворот «все вдруг» и пошел вниз, разгребая винтами облачную пену.
«Множественный курсовой контакт! – журчит наушник молодым взволнованным голосом, - меняю эшелон. Все цели ваши».
Нам туда. На этот голос.
Кольцекрылые драконы гасят позиционные огни и делаются незримы. Пока разрывы и пожары не зальют ртутным светом поле воздушного боя, и небо не взорвется.
Вспышки засверкали впереди в подоблачной зоне. Это охрана тяжелых транспортов ввязалась в бой. Наши воздушные танки схлестнулись с истребителями черно-красных.
Как же мы вовремя!
Разведка сработала точно. Влепим спесивым черно-красным из всего что есть. И пусть не уйдет не один. Сдуем врага с неба!
Вперед сквозь огонь!
Пусть шквал снарядов срывает обшивку. Я пронесусь сквозь огонь и посею смерть. И взращу, ее нежны всходы и соберу урожай!
Вперед сквозь огонь!
Ужас предшествует нам, и ад следует за нами!
Гибельный восторг охватывает меня.
Мое звено проносится над боем. Мы ныряем вниз и в вираж. Враг нас не видит. Мы позади последнего эшелона их атаки.
Могучие машины черно-красных растопырились впереди цепью уступом. Они поспешают ввязаться в карусель боя.
Наше второе звено уже вышло в лоб. На подмогу воздушным танкам. Третье звено вывалилось в бой с фланга. Но черно-красные не дрогнули. Последний эшелон еще не вступил в бой. Но мы уже вышли им в хвост и он так в бой и не вступит.
Цели распределены между нами по два вражеских истребителя на каждую.
- Огонь, - командую я, и добавляю уже под аккомпанемент стаккато скорострельных пушек, - если кому не ясно и так…
И через миг пролетаю через огненный шар, не опасаясь обломков врага: его разметало вперед и в стороны.
А трассеры пушек рисуют струны арфы в сверкающем небе.
Ночь будет искрометной.
Еще два черно-красных демонически красивых в своей скорой бесславной смерти обрушиваются вниз. Ночные бабочки не знают промаха. Быстрые, как молния и скользкие, как шелк!
Вспышки отражаются на колоннах облаков.
Небо горит. Все небо.
- Зароем их всех в землю! – кричу я.
- Пусть не уйдет не один! – отвечает мне срывающийся от ликования голос.
И начинается карусель.
- Конвой уходит без потерь, - журчит радостно наушник. – Арьергарду охраны конвоя в бой не вступать. Перестроится и сомкнуть ряды. Занять запасной эшелон.
Бой.
Мы не выпустим черно-красных из карусели. Не подпустим к транспортам.
- Разделяйте их пары. – Слышу я приказ.
- Обгоните небо! – кричу я.
Мое звено расходится трилистником и выходит на определенные заранее цели.
Пары черно-красных разделяются и ведомые не прикрывают ведущих. Время ракет.
Небо расчерчивается инверсионными следами. Пушки в этой свалке применять опасно. Аппараты повсюду, свои и чужие. Но ракеты работают только против чужих.
Ответный ракетный залп черно-красных.
Тучи ракет в разорванном взрывами небе.
- Внимание штурмовикам, - голос в наушнике уже не такой деловитый. – Внимание штурмовикам. Это ловушка. Имеем курсовой контакт с противником. Нуждаемся в помощи.
Ртутный свет на облаках.
Горят и валятся с небес черно-красные. Горят наши.
Поганки парашютов растут внизу.
- Первое звено уходит на помощь конвою! – командую я своим и докладываю одновременно.
Отработав шесть целей, без потерь мы действительно с чистой совестью и холодным сердцем можем уходить из карусели. Здесь справятся и без нас.
Мы вываливаемся, строимся, берем новый курс и крейсерский форсаж. Идем на выручку. Клубок смертоубийства остается за спиной, а новый бой на острие нашего курса.
Объясняю, для непонятливых…
Выполнив решающую боевую задачу в этом бою, по сути дела решив исход этой схватки (скромность плотоядным бабочкам не к лицу) мы, по неписаному кодексу имеем все права на призовую схватку. Девочки израсходовали боекомплект наполовину. Я чуть больше. Мы боеспособны. Способны, а значит должны врезать черно-красным из всего, что есть.
Мы вдохновенные кружевницы воздушных кружев. Пусть наше творчество не сохранится дольше, чем рассеиваются в небе инверсионные следы ракет. Но наша жизнь исполнена смысла. Наше искусство высоко и наша смерть не напрасна.
Дыхание смерти пахнуло в лицо. В сереющем рассвете, мы увидели строй тяжелых штурмовиков черно-красных, заходивших на конвой объемным строем – двойным уступом в два эшелона. Их было много.
Ясно, что лобовой перехват, который мы предотвратили, был только ловушкой. Теперь же конвой, не имевший возможности перейти на новый эшелон, не ломая строя, шел прямиком в клещи, которые, сомкнувшись, раздавят его, как горсть жалких скорлупок.
Откуда у черно-красных столько машин?
Их было много, очень много!
Край тысячи проклятий стал передо мною. Бой был, очевидно, безнадежен.
Нам не спасти конвой, лишенный половины машин боевого охранения. Нам не уйти от смерти. Но это знают и враги. Они знают, что мы вдесятеро опаснее, когда бьемся в меньшинстве. И они дрогнут. Они почувствуют свою сметь так близко, что не смогут дышать!
- Атака в лоб на первые машины! – командую я. – Развалим их строй. Зароем, сколько сможем. Обгоните небо!
Бронированные тяжелые штурмовики черно-красных спереди неуязвимы для пушек. Мы нет. Но спереди в нас непросто попасть. Ракеты уходят вперед, обгоняя кольцелетки. Пушистые следы, словно паучьи лапы с когтями ракет на концах, тянутся к врагу. И Черно-красные вынуждены совершать маневры уклонения, ломая строй атаки.
Вот пятеро из них уходят от ракет, кувыркнувшись и сваливаясь в пике. Они вернутся в бой, если уцелеют. Но пока о них можно не думать.
Еще ракетная атака.
Ой, у меня проблема! Последняя ракета не уходит. Захват цели есть. А отделения нет. Ой! Ой! Блокировка пуска двигателя ракеты не сработала.
Блокирую вручную…
Не сработало!
Край тысячи проклятий!
Кыш, кыш! Тупая ракета! Только не пуск!
И меня завертело как шутиху вокруг себя. Случай один на миллион. Эти ракеты проверены и надежны. Какой ползучий гад подвесил мне эту, превратившуюся в твердотопливный ускоритель.
Я верчусь. Я пытаюсь выровнять машину, и я влетаю в строй врага, как сумасшедшая юла.
Автоматика из последних сил стабилизирует меня, оберегая от опрокидывания. Но кольцелетка уж такой аппарат, что раскрутиться может очень легко, а вот остановиться…
Черные крылья и сизые брюшки черно-красных мелькают перед бронеблистером.
Я в гуще их строя. Они отворачивают, как я догадываюсь, кто куда.
Такое и присниться не должно. Не то, что в жизни приключиться.
И в бессильной ярости я вжимаю обе гашетки.
Безумная спираль трассеров окружает взбесившийся аппарат. Может, я ни в кого не попаду, но перепугаю всех до икоты, до мокрых штанов и всем напакощу!
Когда треклятая ракета срывается с направляющих, у нее уже почти выработан ресурс, и она ухает вниз как бомба.
Пока я выравниваю кольцелет, боевая часть ракеты срабатывает внизу. И так получается, что посреди развалившегося строя противника.
Когда я обретаю возможность осмотреться, в небе творится что-то невообразимое. Льщу себе мыслью, что и моя скромная лепта в этом есть.
- Лола! – слышу я в ухе родной и знакомый голос, - спасибо за бодрое начало. Выводи своих из боя. Дальше мы справимся сами.
- Спасибо тебе Атей, - не удержалась и подлила в голос тепла. – Первое звено! Выходим из боя.
Атей подоспел в самую пору. Четыре звена кольцелеток с дежурного аэродрома подскока. Подлый враг теперь сам угодил в ловушку. Мы не дали им решить дело по быстрому, а теперь им уже ничего не решить.
Не сразу соображаю, что за мной идет только одна машина.
- Что с Брайт? – спрашиваю я.
- Брайт нет. – Говорит моя ведомая.
- Как?
- Как факел, когда ты крутила волчок.
- Ясно.
За спиной горят враги, горят наши, конвой выстроившись уступом поворачивает в сторону боя бронированные вооруженные борта и обходит схватку.
- Всем группам отбой. Возвращение на базу…
Я отпустила ручки управления.
Понятия не имею где наша новая база.
Пусть кольцелет несет меня сам, согласно принятого из центра курса.

…я проснулась на Гоголевском бульваре, оттого что сигарета догорела до пальцев и обожгла.
Я зашипела и вынырнула из сна – из своей другой жизни полной битвы и подвига – в мою эту жизнь. В серый рассвет.
Осмотрелась.
Бой в ночном небе стоял перед глазами куда яснее, чем события предшествовавшие сну. Короткому сну длиной в неполную сигарету, дотлевшую как бикфордов шнур.
Жить сразу в двух мирах расходно для эмоций и чревато для здравомыслия.
Но я уже приточилсь.
Мотнув головой – действие рефлекторное, но стимулирующее психомоторику – я окончательно вернулась в реальность.
Я – Лола Марженаль – поэтесса-текстовичка и богемный персонаж. Без прошлого. Потому что у меня биографическая амнезия. На мне юбка и майка цвета хаки да ботинки тяжелые, но удобные – униформа моего имиджа. Я ощущаю прохладу предутреннего часа.
Липы надо мною гонят волну, подражая прибойному шуму. На скамейке напротив спит бомж. Или персонаж на бомжа сильно, так что не отличить, похожий.
В том, что я здесь сижу, никакой мистики нет. Мы в разношерстной компании начали в «старом рояле» в ЦДРИ, продолжили в ЦДЖ, потом колобродили на Суворовском бульваре, потом на Арбате, а ночью приканчивали что-то сивушное у памятника Гоголю (стоячего) уже с персонажами полусвета.
Потом компания распалась.
При моей исключительной стойкости к алкоголю я все же утратила ощущение реальности и вот я здесь.
Самый стойкий проспиртованный солдатик.
Меня немного трясет от свежести ночной и похмелья.
Такова вся богемная жизнь.
«О, как!» - любит говорить, словно ставя точку, один мой знакомый маньяк.
Я о нем сейчас расскажу. А потом мы – то есть я – пойдем к нему. Он живет тут на Гоголевском…

Боль обожгла меня.
Так всегда бывает, когда я расстаюсь с моей второй жизнью. Эти сны, которые стали являться недавно, видимо компенсируя мне отсутствие личностных воспоминаний, так зримы, так исполнены жизни, которая больше чем жизнь, и так пролонгированы вперед и назад, будто воспоминания реальной жизни переживаемой вновь. О, как нелегко расставаться с ними. Как, наверное, нелегко расставаться с жизнью в здравом уме и твердой памяти.
Боль обожгла меня, а не сигарета.

Так что мой друг? Да мы друзья с ним. Насколько возможна дружба между мужчиной и женщиной. Но мы даже больше чем друзья. Ибо я не совсем женщина, а он не совсем мужчина, хотя мы и делаем иногда «это». Делаем как супруги, любовники и… как друзья. Иногда говорим о том и сем и обо всем, ничего друг от друга не скрывая и вдруг… Сплелись как-то незаметно и сделали зверя с двумя спинами. А потом можно продолжить разговор. Прикольно.
Я не совсем женщина, потому что в моей памяти нет подлинной истории формирования меня как женщины. Я ничего о себе не помню. Вторая моя жизнь не в счет. О ней даже врач, у которого я наблюдаюсь, не знает. Так что по этому поводу диагноз я себе ставлю сама.
А друг мой не совсем мужчина потому только что он маньяк. Он так сфокусирован на деле всей своей жизни, что даже реализует свое мужское естество мимоходом и без отрыва от сочинения правдивых историй о том, чего не может быть. Он это сам так называет. И может быть он где-то даже прав.
Он опасен и даже не подозревает об этом. Убить человека – самое меньшее, на что он способен, если дело касается его страшноватых рассказок. Но, как положено маньяку, он не догадывается о своей ненормальности.
Мы с ним родственные души, с той только разницей, что я в курсе того насколько я не в себе, а он нет.

Мы познакомились в подвале ЦДЖ.
Он часто туда захаживал.
Однажды он сказал мне, что люди существуют сами по себе и ведут борьбу с самими собой и другими людьми за осуществление своей мечты.
Я оценила.

Он совершеннейший маньяк. Так я решила, когда с ним познакомилась. Острый бред непогрешимости отягощенный комплексон мессианства. Графоман с болезненным желанием поведать миру…
А что он мог поведать?
Парень не видел ничего кроме экрана компьютера.
Школа, армия, институт, работа, семья, безработица, развод, бездомность. Вот и вся биография его, которую он видел сквозь какие-то цветные стеклышки вымышленных миров, о которых писал, сколько себя помнил.
Опыт жизненный самый минимальный.
И никакого боевого.
Графоман.
Жалко его стало. Ведь так и проживет, сочиняя небылицы о том, чего не может быть и недоумевая: «Почему всех печатают, а меня нет?»
Сколько их в этом мире? Десятки и сотни.
И ведь о чем пишу-то все подряд?
Об том, чтоб спасти человечество.
Задача проста и ясна. Есть нечто, что нужно взорвать и испохабить, чтобы не мешало построить что-то новое. Есть проблема, которую нужно решить, чтобы затем взорвать и испохабить. Время на решение проблемы ограничено. Всякое телодвижение создает второстепенные проблемы и только ухудшает ситуацию. Но в последний миг приходит ясное и простое решение. И герой побеждает всех.
В финале он непременно должен прикончить главного негодяя, предварительно застращав его до мокрых штанов и унизив морально до распада личности.
Проблема должна быть колоссальной. Все человечество должно быть под угрозой, порабощения, уничтожения и надругательства в извращенной форме.
И самое смешное, что читатель глотает эту дребедень. Не видит за всем этим идиотизма. Не понимает, что добра и зла вовсе не существует.
Если человечество и нужно спасать, то от иллюзии возможности спасения его от чего бы то ни было.
Если кто-то собирается спасать человечество, то его нужно прикончить. Истребить, в крайнем случае изолировать.

Сова полетела.
В ночи – город. Впереди рассвет.
По городу летают совы. Много-много сов.
Я видела только одну, пролетевшую над бульваром.
Но Чуцкий считает, что в Москве сов как у дурака махорки.
Возможно это проявление его мании.
Их стало очень много. Они летают. Они садятся на перила балконов передохнуть. Они заглядывают в окна. Особенно в такие, где светится экран компьютера.
Я действительно видела сову на окне у Чуцкого. Так что он, может быть и не совсем не прав.
И сов стало больше, чем голубей! Просто голуби видны днем. И они бросаются в глаза.
Возможно, он и не совсем не прав в том, что он неплохой писатель.
Его обиталище на бульваре нескромно.
Комната, где Сашка живет и творит в квартире художника, которого зовут Джин Толик.
Квартира состоит из огромной мастерской и двух каморок.
У Толика такая же, как и у Сашки каморка в другом конце мастерской.
Есть ванная комната и туалет. Небольшая кухня. Жилье.
Художник пьет джин, ест маринованный чеснок и изобретает способы защиты своих картин от подделки.

Кроме того, в комнатке моего друга есть подушки. Много подушек. Ни что так не украшает интерьер как декоративные подушки. Будь они разноцветные, или строгие в тон мебели или вообще с барочными кистями – неважно. Украшают и создают уют. И не только. Они вообще на многое годятся.
Например, подушкой можно задушить кого-нибудь. Вы только представьте, что у вас под рукой не окажется в нужный момент этого необходимого предмета!
Так что я настоятельно советую переосмыслить отношение к такой простой и доступной вещи как обыкновенная подушка. Много ли надо человеку для счастья?

Я вошла в подъезд с огромной двустворчатой дверью и потащилась вверх по лестнице. Лестница широкая с просторными площадками, с большими окнами от пола и вытертыми ступенями, которые так и тоскуют по ковровой дорожке.
Этажом ниже квартиры Джина Толика живет один примечательный старичок. Он похож на персонаж творчества Чуцкого. Я видела его пару раз. Он живет за железной дверью снабженной панорамным глазком и неким перископным устройством, для того чтобы осматривать изнутри все пространство лестничной клетки.
Я знала, что старичок за дверью и поздоровалась, проходя мимо.
Звонка у Чуцкого нет. В дверь нужно стучать.
Я постучала.
Никто не ответил.
Ну и ладно. У него редко запирается.
Действительно, не заперто.
Я вошла в темную прихожую. Джин Толик или уже ушел или еще не возвращался. Это я поняла каким-то наитием. Заглянула в каморку Шурика. Тот спал на черном антикварном диване, как тот боец из песни «возле ног своего вороного коня».
Пойти разве на кухню. Посмотреть чего съестного. Не думаю, что Чуцкий обидится.
На кухне я старалась не шуметь. Но короткий осмотр посуды совсем бесшумно не проведешь. Так что через минуты три Сашка взлохмаченный появился передо мной.
В джинсах и босиком.
Вид у него был тот еще.
Сказал что-то относительно грохота, который я устроила.
- Привет! Я хотела тебе яичницу, что ли, пожарить, - заявила я нагло.
- Замри! – сказал он, выставив вперед руки, словно у меня в руках была не огромная пустая кастрюля, а мина.
- У тебя же ничего нет! – говорю я.
Хотела, было, вернуть кастрюлю на плиту, но он остановил меня отчаянным жестом.
- А мне ничего не нужно! – говорит, - Я аскет.
- Хочешь, помою эту кастрюлю? – предложила я, имея в виду посудину из-под свекольного супа, которую все еще держала в руках.
- Нет! Просто поставь ее, и мы поговорим.
- Но я могу ее помыть!
- Не нужно! Поставь кастрюлю на плиту и тогда никто не пострадает.
Фи. Я и так хотела ее поставить. Он что всерьез думает, что я собираюсь ему с утра пораньше посуду мыть?
- Я помою кастрюлю и все, - уже не так уверенно предложила я.
- Просто поставь ее и все.
- Ну, хорошо...
- Только осторожно! – предостерег он, словно кастрюля и вправду была взрывоопасной или хрупкой как хрусталь.
И я подчеркнуто осторожно поставила кастрюлю.
- Вот и славно. – Говорит.
Тоже мне образец гостеприимства.
- У тебя совсем нету жратвы! – заметила я примирительно. – И еще у тебя страшный гадюшник! Ну что это за куча мусора?
Если бы он попросил уточнить, где та куча, то я затруднилась бы с ответом, потому что по мне, так у него вполне опрятно. Просто я уразумела однажды, что женщине полагается укорять мужчину в неряшливости.
- Понимаешь, если мусор валяется в углу, сам по себе – это называется «концептуализм». А когда ты в этом всем живешь, то это уже «перформанс»!
Чуцкий не то чтобы оправдывался, но как настоящий мужчина он с женщиной никогда спорить не станет.
- Привет, - говорю я. – Добренького утречка и все такое прочее.
- Привет, - говорит он.
Мы обменялись дружескими чмоками. При этом я старалась не дышать перегаром.
Но Шурик, даже если и заметил, что я пахну как креветка, не стал ничего говорить из деликатности.
Я испросила разрешения воспользоваться душем и туалетом.
Он милостиво позволил.
- Думаю, - сказал он, - может, потом сгоняешь в магазин? Сообразим позавтракать, а то у меня, и правда, ничего нет.
- Сгоняю.
- Твоя зубная щетка еще на своем месте, - деликатно намекнул он; значит учуял.
Я скоренько по-военному привела себя в порядок и собралась в магазин.
- Так я побежала?
- Беги, Лола, беги. – Донеслось из его комнаты.
Мне показалось, что ему нужно меня зачем-то выставить. Непонятно. Может у него где-то девчонка припрятана, которую он мне показывать не хочет? С него станется. Хотя чего я дергаюсь? У меня ж никаких на него прав. Просто друзья. Если влюбится, то со мной первой поделится радостью.
Или я чего-то не понимаю?
Ну ладно, я затаилась на бульваре напротив его подъезда. Если он хочет выдворить из дома подружку до моего возвращения, то сейчас самое время.
Я выдержала время, которое нужно девушке, чтобы привести себя в порядок и выйти. Но из подъезда никто не появился. Значит, я ошиблась.
- Привет! – Пророкотало над ухом, - а мы тебя потеряли!
Я подскочила, как ужаленная.
- Мы сходили до магазина, вернулись а тебя нет, - радостно басил огромный бородач в косой куртке.
Я смутно вспомнила его. И еще двух таких же, но поменьше. Да, да, да… мы с ними познакомились ночью. Хорошие ребята. Байкеры. А я и забыла, что они собирались в магазин за продолжением банкета. После чего я и уснула на скамейке.
Правда, хорошие ребята. Не приставали. Вели себя прямо-таки по-рыцарски.
Большого зовут, кажется Динозавр… Нет. Вру. Мамонт он. Вот что. А два других – Лис и Железяка.

Когда я вежливо постучала в дверь Чуцкого, Мамонт, как истинный джентльмен шарахнул несколько раз кулаком, дескать, озвучил погромче то, что я обозначила.
Дверь и открылась.
Из коридора донеслось ворчание, что, дескать, нужно починить замок. Иногда он, видите ли, не открывается, хоть бейся головой о стену, а иногда открывается сам собой.
Сашка остолбенел ненадолго оттого, что я приперлась не одна, а прихватила кое-что с собой. Как-то: бутылку водки, четвертушку черного хлеба, банку филе сельдей и трех персонажей.
Персонажи были волосаты, бородаты и обряжены в косые куртки с молниями и цепями.
Воспользовавшись Сашкиным остолбенением, мы торжественно, гуськом проследовали в его конуру.
Рассредоточились, насколько позволяла скромная квадратура.
Я знаю, что Сашка рассказывал об этих посиделках с последующими вопиющими репризами несколько иначе. Оно и понятно. Все люди воспринимают события с разных точек зрения. И двое рассказывающие об одно и том же одинаково встречаются только в плохих детективах, да еще в том случае, если сговорились и отрепетировали показания.
Если Чуцкому свойственны язвительность и цинизм в восприятии мира, то у меня взгляд летчика, натренированный в разведывательных полетах между прочим. Нет, не надо иронии. Мои сны о другой жизни не только развлекают и отвлекают, но и воспитывают навыки.
Один шоу-мэн с большими усами предложил покататься на самолете. Он фанатик маломоторной авиации. И шутя предложил взять управление. Такой у него способ самоутвердиться перед слабым полом. Он шутя предложил, а я шутя взяла.
Система, конечно не та, что в кольцелетке. Но я освоилась в секунды. С шоу-мэном сделалась истерика. «Сесна» конечно к высшему пилотажу не приспособлена, но то, что можно из нее выжать я выжала. Не люблю врать, и я сказала почти правду, что в прошлой жизни имела опыт полетов. Шоу-мэн проникся.
Так что опыт приобретенный в снах о другой жизни, вполне функционален и в реальности. А привычка подмечать детали – первое, что я заметила за собой. Правда, я плохо интерпретирую наблюдения. Опыта не хватает. Знание жизни хромает у меня, и анализ отстает от синтеза.
- Так вот значит, стол, за которым творит Маэстро? – сказал Мамонт.
Я предварительно накачала байкеров в том смысле, что мы идем к писателю. Что он великий почти, но скромный чрезвычайно. Преувеличила немного. Впрочем, если не знать доподлинно, что кроме статей на самые разные темы у Чуцкого нет никаких публикаций, и ни единой книги, то он производит впечатление всамделишного писателя. И под хорошее настроение вполне может прочесть один-другой неплохой рассказ.
Чуцкий ревностно рванул наперерез и поспешно отодвинул от него клавиатуру, сохранил файл и выключил компьютер. Спас рабочее место своим телом.
Что он там интересно писал?
Всегда меня это интересует.
- Мамонт, - представился Мамонт.
- Санек. – Сказал Чуцкий
- Не, - обиделся Мамонт, - лучше по-простому. Мамонт и все.
Вот так и прокалываются резиденты! Мамонта оказывается тоже Сашкой звать.
- Да нет, - сказал Чуцкий сконфуженно, - это я Александр.
- А по системе? – недоуменно переспросил Мамонт.
- Чуткий он, - пришла я на выручку.
- Лис! – представился второй, который был поменьше.
- Чуткий, - смиренно представился Чуцкий.
- Герман Железный, - представился маленький в бандане с черепками, - можно просто Железка. У меня еще есть два фуфырика спирта из аптеки. Разбодяжим?
- Усугубим! – поправил Мамонт.
Между тем Лис принес с кухни литровый глиняный чайник, и поставил его на пол.
- Чистый, - сказал он, заглянув под крышку, - Лей!
Я вылила в чайник водку, а Герман Железный два по сто граммов спирта из фуфыриков.
Мамонт взял чайник в обнимку и, прижав его к животу начал раскачиваться закрыв глаза.
- Всегда мечтал по приколу водки из чайника попить, - сказал Мамонт и открыл глаза. – Воды приплеснем?
- Ни за что! – встал на защиту чайника Железный, - такой градус портить!

Я увидела, что Чуцкий в некоторой растерянности. Его взгляд красноречиво говорил, что он почти решился сделать что-то такое, чтобы байкерам у него в гостях не очень-то понравилось, а то ведь они могут и снова прийти.
И тут я решила предупредить его порыв. Не то чтобы сознательно, а скорее от зова души начала читать:

На эклиптиках звезды осели восьмерками,
Эхо скользкого крика в зеркало лупит,
Память асфальта скрывая лужами,
Воспевает смысл инакобытия чуждого.
Средняя плоскость уходит в прошлое,
Капли рассудка расходятся веером,
Сжигая глубины мостов наджизненных,
Сталкивают ядра сомнений каменных.

Мамонт качавший чайник, чтобы жидкости смешались наилучшим образом как-то вздрогнул, словно под лучом психогенератора наведенного страха. Чуть чайник не выронил.
А дослушав до конца, Железный, как-то осторожно, как говорят с буйными психами поинтересовался чьи стихи. Он может и порезче выразился, но видно было, что данный опус не затронув душах байкеров никаких тонких струн. Скорее они составили превратное впечатление об авторе стихов.
Признаваться, что это мое, стало как-то не к месту.
- Может пора по маленькой? – вмешался Чуцкий.
Он понял, что я выручила его, а теперь выручал меня.
Какие мы с ним тонкие и деликатные, блин, люди.
– Лола, там у меня на кухне есть стакан и кружка.
– Есть командир! – Рявкнула я и свалила на кухню за «аршинчиками».

Когда я вернулась с кружкой воды, стаканом и вилками народ уже нашел общий язык, разве что не слился в экстазе. Сашка Чуцкий толкал спич о преимуществах японца перед «харлеем». Не устаю удивляться тому, в скольких вопросах он разбирается так, что может на равных говорить и со спецом и с любителем.
Хлеб преломили, да и выпили мы по полстакана по кругу. Пойло вышло знатное. Обжигающей крепости.
- В каждой штуке есть доля шутки, - заговорил вдруг Мамонт, и сплеча, на всю округу понес что-то про авангардизм, и вообще об искусстве.
Такую ахинею!
В общем, нормальный задушевный разговор, о том, о сем и ни о чем.
Потом Железный принес еще два фуфырика и их мы разводили водой в чайнике.
Я решила отыграться за негативное отношение к моим стихам:

В клочья рвем серебро полуночной тиши
Ревом, силой и матовым блеском играя,
В свисте роторов остром, взбивающем пыль,
Снова в небо уходим – искатели рая...
Чтоб повиснуть во тьме, посреди пустоты,
Жизнь свою кольцекрылым драконам вверяя.
На земле грубоскалой остались мечты.
Здесь мы много находим и много теряем.
Глаз кошачий экрана, наушник журчит,
И рельефа плетенье течет и мерцает.
С ночью наедине, но в замершей ночи
Луч радара невидимо цель выбирает.
А в подвесках живет реактивная смерть
Из безвременья схемы свои пробуждая,
И крутнулись стволы по команде: «Алерт!» -
В небе есть и другие искатели рая.

Я перевела дух и решила, что хватит.
Села на диван.
Для экспромта неплохо, а?

Дальний свет

Thu, 08 Oct 2009 10:24:19 GMT

Когда я был маленький, думал, что "дальний свет" включается в дальний путь, а "ближний свет" у машины для коротких поездок.
Сейчас на трассе многие водители явно пребывают в подобном детском заблуждении.

Чупакабра

Thu, 08 Oct 2009 10:09:44 GMT

Спецом для тех кто подзабыл:
http://nativum.com/2009/09/17/chupakabra-istoriya-foto-video/

Осень...

Tue, 06 Oct 2009 13:04:46 GMT

Большая часть "дыбров" напрашивается на комент:

голосом психоаналитика:

Вас это беспокоит?
Хотите об этом поговорить?

Френдлент...

Tue, 06 Oct 2009 08:50:11 GMT

Судя по ленте понедельник - время похмельного самобичевания и неправильного опохмела.
Вторник - публичного самолинчевания.
ждем среды.

п.с. Поскольку мне не нужно ходить на службу, то могу пить в любой день, или даже ежедневно. Однако если это и происходит, то по пятницам. А это мне неудобно! В выходные много тяжелой работы...

Ковырялка в носу

Tue, 29 Sep 2009 07:38:21 GMT

Или

Билет в один конец для работы над ошибками.

Варфоломей был писателем: в том смысле, что писал, но не в том что издавался.
Он долго сетовал на непонимание и косность издателей, на хромую судьбу и бесплодно мечтал о том, как поднимается по лестнице в небо, к райским земляничным полянам популярности… да что там – мировой славы (!); но, едва освоив первую ступеньку этой лестницы, и не торопясь подняться на вторую, заподозрил, что в действительности это дорога в ад.
Путь к успеху оказался стиснут узкими стенами форматов книжных серий, устлан нереализованными добрыми намерениями и освежен по обочинам терновыми кустами редакторского скудоумия.
Он заклеймил себя: поставил диагноз – неформатный писатель и сделался популярным в узком кругу друзей, собутыльников, поддакивателей. С чем и почил на сих сомнительных лаврах утешаясь благожелательными комментариями в самиздате сети, да спорадическими бумажными публикациями без критики.
И теперь вот прорубило! В кои-то веки он решился участвовать в конкурсе. Литературном, что характерно! Конкурс сулил немыслимые головокружительные перспективы: публикацию в толстом журнале, издание сборника (братская могила) лауреатов, и рассмотрение иных рукописей солидным издательством с большой вероятностью контракта…
Изучив свой весьма беспорядочный архив Варфоломей вдруг с ужасом обнаружил, что предложи ему то-то сейчас же «миллион за нетленку», ему нечем было бы ответить: все наброски, замыслы, эпизоды и начала без конца.Перед мысленным взором он видел жемчуга гениальных замыслов и золотые россыпи шедевров, а на поверку написано-то… Да ничего не написано. Только и есть, что пара десятков неформатных рассказов, которые по сути своей – бессюжетное нытье и сетование о тяжелой жизни, игра в логические парадоксы (в моменты благораположения к логике), олитературенный самую малость банальный «дыбр», эссе, да «атмосферные» эпизоды чего-то большого, недописанного, недодуманного, недосочиненного.
Варфоломей сел писать.
Он был писателем – любил и умел писать.
Не заканчивал большинство замыслов из-за подсознательной боязни провала, так же как юноша опасается знакомиться с девушкой из страха быть сразу отвернутым.
Но писать – и любил, и умел.
Итак!
Тема «Билет в один конец» не представляла интереса. По крайней мере – поначалу. Сразу рисовалось что-то героическое, но с неожиданной развязкой: подвиг или самопожертвование: «пойди туда не знаю куда» и что-то такое герой должен был бы там сотворить. Короче – невыполнимая миссия. Какое-то герой получает задание, не очень важно какое, но в процессе исполнения сталкивается с проблемой, которую следует решить в ограниченное время. Каждая попытка решить ее только усугубляет ситуацию, но вдруг – отважный выбор, изящный поворот и все получается. И тут возможны варианты, но… Как-то не интересно – так и о таком уже писали. Мало того, - это мог бы с радостью купить любой журнал и раскритиковать любой критик. Иначе говоря – это был «формат».
Варфоломей подозревал, что прочие участники напишут о путешествиях и железнодорожных билетах.
Собственно жизнь сама – билет в один конец и невыполнимая миссия. Для большинства.
Все люди затерялись в толпе себе подобных и счастлив уже тот, кто способен заглянуть за край толпы. Даже не единицы, а дроби с нескончаемыми нулями после запятой могут выполнить миссию своей жизни и становятся целыми числами – цельными значениями.
Что касается темы «Работа над ошибками», то здесь было чуть больше простора. Так казалось поначалу.
Если жизнь прошла впустую, то никакой компенсации не предусмотрено… Но как бы была возможность что-то исправить, то…
Начать с того, что такие сюжеты как «Всемирный потоп» и «Апокалипсис» вполне укладываются в эту тему. Являясь ничем иным, как работой над ошибками неких высших сил.
Количество сюжетов в фантастике ограничено: изобретение, путешествие во времени, путешествие к далеким планетам, путешествие в иные (параллельные) миры, вторжение извне и т.п., а так же их несчетные сочетания.
Все радости и гадости мира происходят от ума. Все творится прежде там – в сознании и получается таким, какой это был ум.
Варфоломей пошел прямо по списку.
Изобретение. Это нетривиально. Для научной фантастики нужно знать науку или хоть изредка читать научно-популярные журналы. Варфоломей не читал. Но не считал это препятствием. Пусть кто-то что-то такое изобретает. Изобретает, изобретает и вот – изобрел. Прибор какой-то. Скажем «Казуатор» - золотой компас, который ничего-то такого не показывает, но превращает обыденность в «казус импровизус». Работает на совершенно ИНЫХ физических принципах. И сразу же к прибору тянутся липкие ручонки темных могущественных сил. А изобретатель применяет свой прибор для исправления реальности, работу над ошибками Создателя затевает. И доисправляет до полной невменяемости окружающего, но темные и могущественные, пользуясь наивностью героя и попустительством автора, завладевают изобретением. И тоже принимаются исправлять. Тут спадают покровы и отверзаются глаза! Наш герой ценой жизни исправляет главную ошибку, уничтожает прибор и произносит прочувствованную речь в финале…
Мы сейчас то, что желали раньше и будем тем, чего хотим сейчас.
Варфоломей уже грезил чудесным новым миром, в котором происходит все это безобразие – эдакий стим-дизель-кибер-панк, с элементами ограниченной магии и неограниченного кафкианского абсурда!
Объем романа! Даже романа-опупеи. Отставить и прекратить! Это Варфоломей может и напишет, но когда-нибудь. Можно конечно вместо рассказа написать конспект романа (так часто делают) или выписать один из эпизодов и задвинуть под видом рассказа. Нет. Уж нет.
Дальше – путешествие во времени: туда и обратно. Обратно и туда. Ну, это прямо-таки протокольно из предложенной темы! Человек отправляется в прошлое во вчера, позавчера или на тысячу лет и там что-то такое исправляет. Самый примитивный ход – личная трагедия, которую путем рихтовки и доводки напильником юноша (почему юноша? Да потому, что подростковый сюжетец!) пытается починить.
Он преследует неясную, но смутно ощущаемую цель. Однако, попасть в цель можно только если ее видишь.
Он многому научается в своих попытках и выбор его в финале совершенно непредсказуем. Хотя, что тут предсказывать, - очевиден!!!
Очевидность угнетала Варфоломея. Нет, он должен двигаться дальше.
И тут забрезжило нечто… Герой выходит из дома и едва не попадает под машину. Чудом спасается. Ну, пусть для большего страху – автобус. Черный автобус полный обреченных… Нет, чушь, просто автомобильчик – микролитражка с блондинкой за рулем. Блондинка – оживляж и обманный ход. Вот он спасется и приходит на неинтересную работу, вечер проводит в неинтересной компании, и думает о том, что был на волосок от смерти… Ему бы по закону жанра переосмыслить жизнь, но он настолько инфантилен, что никакого потрясения и переосмысления не переживает. Просто прикольно ему, что чудом избежал…
И вот это несимпатичный герой, молодой обыватель, приходит в свою холостяцкую келью и являются к нему двое.
- Сидор Матрасыч Наперников? – спрашивают.
- Я, - говорит он.
- А паспорт позвольте полюбопытствовать?
- А вы кто такие?
- Мы объясним, если докажете что вы это вы.
Предъявляет паспорт.
- Мы из будущего, - говорят люди в сером. – Подчищаем, исправляем, работу над ошибками проводим. Вы, Сидор Матрасыч, есть ошибочка.
- Тойсь, как это? – удивляется недалекий герой.
- Да вот ведь, вы сегодня чуть не погибли.
- Было дело.
- А должны были не чуть, а напрочь! Вы, батенька, уже целый день лишний загостились на этом свете. Мы должны исправить. Иначе все наше светлое будущее, прекрасное и гуманное гикнется и аннигилирует.
- А чего же вы меня по-тихому не замочили, а объясняться пришли, - прозревает наш простофиля, - ась?
- А мы же гуманисты, епрст! Мы можем замочить только в случае сознательного вашего выбора и непротивления, во имя и для великой цели спасения человечества!
- Ага. А если я вас посылаю сейчас лесом, то вы просто валите по холодку?
- Нет, останемся убеждать. Человечество будущего обязывает.
Тут несколько трогательных реприз. А потом нашего непростого простака осеняет!
- Пацаны гуманисты, а если вы меня к себе заберете в это ваше светлое и гуманное, то в этом времени меня уже ж не будет напрочь. Тойсь ваша мишон будет из комплит, а?
Гуманисты будущие переглядываются, препираются, но приходят к выводу, что – да. И забирают его в на тысячу лет вперед.
Ну, тут красоты и виды, футурология, комическая или сурьезная, в зависимости от избранного поджанра, но не черезчур… День проводит Сидор в будущем, впрочем, такой же неинтересный, как и в его времени, ибо не время украшает жизнь человека, а жизнь человека украшает его время. А вечером…
Приходят к нему двое в серо-буро-малиновом. И говорят:
- Вы не должны существовать и в этой реальности. Мы из будущего еще за пару тысяч лет тому вперед. И надо вас замочить.
Ну, он опять в свою дудку:
- А заберите, штоль, меня к себе? Чего вам меня мочить?
А они:
- А чего не замочить?
А он:
- А вы разве не гуманисты?
А они:
- Отнюдь, и ничуть этим не смущаемся.
Абзац.
Тут Варфоломей почувствовал что-то вроде дежа-вю. А не совершил ли он нечаянный плагиат увлекшись очевидностью сюжета. Опять очевидность. Нет! Прочь!
Космическое путешествие – вдоль и поперек изъезженная тема и уже тем – вызов! Варфоломей помнил годы, когда все писали такие рассказы и зачитывали друзьям с предисловием: «Ну, начало я читать не буду. В общем – летим, прилетели, сели на планету».
Итак…
Летим. Экспозиция. Миссия не то чтобы невыполнимая, но рутинная. Экипаж, позевывая, - бдит. Вселенная простирается. Цель в прицеле.
Задача – спасти некоего космического миссионера – Лемюэля Гуливерыча Ливингстона. Он потерпел на планете. Найти и спасти.
Сели на планету. Там, цивилизация, понимаешь. И Гуливерыч витийствует среди аборигенов – цивилизаторствует.
- Бросьте ребячиться, - говорят ему, - оставьте их жить своим почином. Айда с нами! Там на родине, через пару дней открытие памятника в парке на коне и с веслом. Вам, памятника, что характерно. Не ужели желаете посмертно?
- Я хочу, чтобы местные аборигены прошли свой путь! – проповедует Гуливерыч, - но не повторили наших ошибок. Не пролили морей крови, и так далее и со всеми остановками. Я помогу им обойти многочисленные грабли, на которые наступила наша цивилизация!
Уперся!
И никак этот мишон не комплит. Экипаж спасателей в тихой панике. И тут уж они сами понимают, что лучше бы им остаться здесь, ради светлой цели. Но.
Аборигены приносят им увязанного лианами Гуливерыча с кляпом во рту и говорят:
- Забирайте. Мы сами хотим наступать на свои грабли. А то приперся и учит, учит. Достал совсем. Летите к себе с миром. Если в ближайшее тысячелетие мы себя не уничтожим войной или экологической катастрофой, то сами к вам прилетим. Ждите.
Тут масса ходов и вариантов. Галереи характеров, красоты и виды, бездна вариантов цивилизации, приспособления и откровения. На этот сюжетец можно писать рассказы всю жизнь. И ни разу не повториться.
Человек может потерять только то, что дорого и получить только то, что не нужно. Все остальное в его власти – добиться или отвергнуть.
Вторжение! Война миров. Пришельцы извне! Визит явный или скрытый, контакт…
Прилетели к нам (варианты и варианты) и что-то затевают. Плохие, хорошие злые.
И вот… Оказывается – жизнь на земле – есть дипломная работа неких студентов. И прибыла экзаменационная комиссия, дабы принять защиту работы. Плохие – оппоненты защиты, пытаются все краеугольные камни сделать камнями пробными, перещупать у нас все больные зубы, расшатать устои… Хорошие – пытаются помочь – ошибочки исправить и настроить то, что, как известно, не поддается настройке и регулировке. А злые – тут простор – и не злые вовсе, а беспристрастные – профессор с ассистентами. И потому злые…
И вот главный герой…
…Ад подступал незаметно и исподволь. В хаосе буден его никто поначалу не заметил. Первое на что обратили внимание, так это резкое увеличение случаев исчезновения людей.
Здоровые, физически крепкие мужчины, социально адаптированные, без психических отклонений, в возрасте от 25 до 50 лет внезапно, без причин и поводов исчезают средь бела дня в людных местах. Они отсутствуют неизвестно где от трех дней до полугода. Затем некоторые из них находят себя возле железных дорог, на конечных станциях трамваев, реже около шоссе. Они не помнят ничего о себе. Новейшее, еще не изученное явление в медицинской практике: биографическая амнезия. Кроме того, что выясняется далеко не сразу, у этих людей исчезают некоторые склонности, таланты и профессиональные навыки. Не все, а только некоторые.
Ищет милиция, изучают врачи, угрюмо и бесплодно ворочают мускулами спецслужбы под покровом государственной тайны. Несомненно: у причины этого явления где-то есть голова с ушами, а где-то длинные ловкие руки и быстрые ноги…
Потом, или не потом, а может быть одновременно, начали беспричинно сбоить компьютеры. Поговаривали о новом сетевом вирусе непонятного происхождения. Но сбоили и компьютеры, которые отродясь не были подключены к сети.
Следом начали отмечать и небывалую эпидемию исчезновения животных. И почти сразу за этим – нападения. На людей нападали какие-то твари, мутанты, уродцы. Они оставляли следы по которым невозможно было определить что это за существа. Они получили два собирательных названия: «Химеры» - окрестили их судмедэксперты и народ назвал их «чупакабра».
Вот эти-то нападения и стали официальным признанием того, что ад наступает. Но до того, чтобы объединить меж собою все три ветви аномалий было еще далеко.
Во всяком расследовании есть три опорных точки, три вопроса на которые надо ответить, чтобы изловить преступника:
Кому это выгодно?
Кто имел возможность сделать это?
Кто за этим стоит?
Когда совершается единичное преступление, то речь идет о первом вопросе. Когда серия – присоединяется второй. Когда речь идет о массовом явлении, то возникает тень организации, которую кто-то возглавляет и начинает быть актуальным третий вопрос.
Кто стоял за всеми бедами обрушившимися на старую Землю? Да полно, и возможно ли такое, чтобы кто-то мог быть единолично ответственен за эпидемию зла и насилия?
По терминологии Читательского Клуба – этого темного Ордена, тайной организации, неизвестно из кого состоящей и неизвестно кому служащей, Его называли Смотрителем Дорог. Но стрелочником, который всегда во всем виноват, он никак не был. Это надо понимать. Он был велик, могуч, ужасен и самонадеян. Именно поэтому он и решил уберечь целый мир от того, что неминуемо к нему приближалось только тремя пальцами.
Тремя пальцами – какая ирония.
Так и видится, как это Смотритель Дорог говорит кому-то: «Да мне землю спасти – как три пальца…».
Нужно уразуметь, что пальцы у надвечных сущностей, они совершенно исключительные пальцы. Они вполне самостоятельны, автономны, где-то разумны и могут принимать решения. Как конструктивные, так и деструктивные к сожалению.
Беда с ними, с надвечными сущностями.
Суть существования пальцев руки в том, чтобы сотрудничать. Это их неотъемлемое качество. Одним пальцем только в носу ковырять. А вот вместе они уже на что-то способны. Если не утратят навыка сотрудничества.
Поэтому мудрейший Смотритель Дорог, и предположить не мог, что пальцы его в буквальном смысле отобьются от рук!
Намерения его были самыми благими, если только к ним применима превосходная степень. Вот только кому как не смотрителю дорог полагается знать, куда вымощена дорога благими намерениями.
Только нам ли – ничтожным – иронизировать над ошибками надвечных. Уж точно не нам.
Итак: три пальца Смотрителя Дорог.
Первый повинен в исчезновении людей… он подчинял людей своей воле, превращая в бескомпромиссных солдат лишенных чувства самосохранения. Его прозвали «похитителем тел».
Второй – был информацилонным вирусом, подчиняющим себе механизмы.
Третий – подчинял себе животных поглощая биологическую массу и переплавляя в разнообразные живые формы в жизнеспособные биоконструкции.
О, эти три демона – три пальца ада – должны были сплотить разум людей в едином порыве и дать им в распоряжение биомехов – биологически-техногенное оружие чудовищной силы, подчиненное единому разуму.
Но вместо этого они… Поссорились. Лишенные центрального руководства эти шаловливые пальчики передрались из-за того, кто из них главный и кто будет осуществлять общее руководство спасением человечества.
Человечество в результате этого конфликта ввергнуто в хаос. Вместо того, чтобы оказать интегрально-позитивное воздействие три адских пальца оказали парциально-негативное.
Однако, человечеству, подвергнутому атаке неодолимых демонических сущностей было невдомек, что нечто не в пример более ужасное приближается к нему все стремительней и времени на отпор остается все меньше.
Вместо сплочения перед лицом великой беды люди втянуты в битву – самый настоящий Армагеддон.
Зомби, машины и биоконструкты схватились в последней битве. Все живое на земле и плоды человеческой цивилизации ведут истребительную войну, которая непременно приведет к самоуничтожению. И только немногочисленные повстанцы, сохранившие свое человеческое естество, пытаются противостоять наступлению ада на земле.
Равно как добро и зло – не мировые константы, неотъемлемо присущие чему-то или кому-то, а всего лишь состояния, так и демоны – не носители разумной воли кого-либо или чего-либо, а просто функции. Демоны должны действовать и только так они осуществляют и реализуют свое существование.
Функция - Y=f(x) означает, что х под некоторым воздействием f превращается в Y. Иными словами – Y – есть х в состоянии f. Где f – есть демон.
Демоны безотказны и эффективны. Они не дают сбоев. Они не добры и не злы. Они демоничны.
…
Старик появился из под забора на холмике, прямо из кучи обломков, заросших лопухами. Выглядел он довольно безобидно. Впрочем, именно безобидный вид и настораживал немного.
Настораживал не только меня – попутчица притиснулась к моей спине на заднем сиденье…
- У вас небольшое преимущество перед прочими – по два колеса, а не по четыре, - заговорил он миролюбиво, - может и проскочите. На верхней дороге кордон. На нижней вроде безопаснее. Там люди.
- Люди?
- Люди. Трое в машине с открытым верхом. «Плимут Баракуда» оранжевого цвета, - в его руке появился бинокль, - взгляните.
Я взял бинокль.
Начал всматриваться в даль.
- Левее, - сказал старик, - вон видите. Ведут себя почти естественно. Вот только женщина на водительском месте… Она все время держит руку поднятой вверх.
- Может гипс, шина? Травма?
- А может сбой программы. Я бы сам двинул туда – на нижнюю дорогу, – сказал старик, - но вот эта рука меня и смущает. Не лучше ли рвануть по верхней и попытаться проскочить?
- Как вы это себе представляете?
Вместо ответа он протянул мне руку и представился:
- Профессор Калтебер, программист, без пяти минут Нобелевский лауреат. Вешу шестьдесят килограммов.
- Шестьдесят? – переспросил я, не понимая, к чему он клонит…
- Да, - кивнул он, - скорее даже меньше, в силу видимых причин. Неделю пришлось поститься. Ваша спутница весит от силы сорок, ну и вы около ста. Ваш байк выдержит нас троих без потери скорости и маневренности. Я в давнем прошлом тоже байкер, знаете ли.
Без пяти минут нобелевские лауреаты вот таким образом напрашиваются в попутчики – буду знать.
Вот только на кой черт он мне нужен.
Карманы у него оттопыривались.
Надеюсь там не печенье…
…
Варфоломею стало скучно. Ему всегда становилось скучно, когда сюжет и персонажи выстраивались в бесконечную вереницу ярких картин.
Оставалось это лишь написать. А писать было скучно!

А вам скучно? Ели нет, то продолжение следует.

Смотреть!!!

Tue, 15 Sep 2009 04:53:51 GMT

http://www.madman.com.au/deadleaves/

«Моделист-конструктор»

Mon, 14 Sep 2009 07:54:53 GMT

«Моделист-конструктор» - от начала времен, до наших дней...

http://publ.lib.ru/ARCHIVES/M/%27%27Modelist-konstruktor%27%27/_%27%27Yunyy_modelist-konstruktor%27%27_.html